Майя Каганская '97
Прошлое
Люди, которые выбирали Израиль, выбирали его как евреи, которые перевернули всю свою ментальность и всю свою судьбу, так что это не идеологический, это судьбоносный и ментальный выбор.
Да, конечно, у нас было много врагов. Во-первых, некий постоянный враг, Сатана, демон, маячивший на горизонте – коммунизм, Советский Союз (не забывайте, что Израиль возник как социалистическая страна).
Вторым врагом была русская эмиграция. Русская эмиграция была врагом хотя бы потому, что они хотели в нас видеть часть себя. Мы же, естественно, не хотели быть ничьей частью. И было любопытное напряжение, потому что нам нужно было доказать, что общность языка – она не определяющая, не судьбоносная, что за ней кроются различия настолько глубокие, настолько ментальные, что принадлежность к одному языку, к одной культурной памяти и к одной традиции – недостаточный повод для знакомства.
Третьим врагом был местный израильский литературный истеблишмент. Точнее, не враги, а, скажем так, плохие компаньоны. Потому что они тоже в нас что-то хотели видеть.
…истеблишмент хотел в нас видеть продолжателей дела еврейского социализма, которые уехали из России потому, что нам не понравился тамошний социализм, а тут мы будем со страстью строить социализм с еврейским лицом.
…они произвели на нас впечатление не то что плохое, не то что бескультурья, нет, но – простоватости, чего мы не могли вынести совершенно. Здесь вырос новый народ, это уж не еврей в изысканном образе Иосифа Бродского или Генриха Гейне. И, с одной стороны, это хорошо, потому что пора, пора, но – простоватость отталкивает ужасно, не сошлись мы с ними.
Тут надо сказать, что все, касающееся моей сухой иронии или вообще иронических ассоциативных рядов, – на иврите звучит намного слабее или пропадает, зато все, что касается метафизической метафорики, напротив, звучит лучше, чем по-русски.
Будущее
Я, например, в моих геополитических фантазиях ясно вижу две страны, которых уже в первой половине 21-го века может и не быть – это Израиль и Россия. На месте России я очень отчетливо вижу Евразию – огромный симбиоз православия и ислама. Запад может загнать Россию в такую ситуацию, когда она действительно предпочтет союз с исламским Востоком против наступающего Запада.
Израиль вообще держится на ниточке. Это может быть война, это может быть волна исламского наступления, которого мы просто физически не выдержим; наконец, мы можем просто самоликвидироваться, к чему очень даже и идет.
Понимаете, мы ведь живем под знаком такого вопроса, что я вообще предлагаю обустраивать не будущее, а прошлое. В прошлом намного больше свободной территории. А литературы больше не будет.
Есть два фактора, из-за которых литература рухнула. Каждого из этих факторов хватило бы для того, чтобы она рухнула, а их целых два. Первый фактор – это тоталитарные режимы. Для Европы прежде всего нацизм, даже не коммунизм. Европейская литература самоликвидировалась, потому что окзалось, что в колониальной системе, в нацизме, в лагерях уничтожения она участвует полностью. Кто это сказал – Адорно? – что после Освенцима нельзя писать стихи – пишут стихи, но, понимаете, литература перестала быть тем подлежащим каждой фразы, каким она была в 19-м веке и даже в начале 20-го.
Есть второй фактор. Это невероятная посттехнологическая революция; мы идем к совершенно новой цивилизации. Мы уходим от буквенной, символистской цивилизации в цивилизацию визуальную. После морального самосуда литературы (и Барт, и Фуко это все сделали прекрасно) она действительно стала самоуничтожаться, она потеряла онтологическое обоснование своего существования, она рухнула вместе с гуманистической культурой.
Значит, Европа будет стоять перед такой дилеммой: или сохранить общество и тогда отказаться от традиционных культур – или настаивать на продолжении традиций и вступить в эпоху чудовищных внутренних войн.
Единственная возможность держать общество в достаточно процветающем состоянии – это создать плоскостную культуру. Культуру компьютерных игр, где никто уже не будет нуждаться ни во Флобере, ни в Декарте.
О какой преемственности языка, литературных школ мы можем говорить? Мы на пороге новой цивилизации, она может быть не менее сложной, не менее интересной, не менее творческой, но она будет принципиально другая.
Я уже не говорю, что та европейская культура, о которой мы привычно говорим, это уже не современная европейская культура. Современное искусство противоречит всем фундаментальным осуществлениям старой европейской культуры.
Сегодня мы наблюдаем парадокс: одновременно с фантастическим развитием посттехнологии идет чудовищный регресс (это не качественная оценка, а просто констатация) в том плане, что человек уходит в состояние до десяти заповедей.