Чакская война
23 июля 1932 года правительство Парагвая мобилизовало всех пригодных к военной службе граждан. Их было не так много. Мужское население страны было практически уничтожено в 1864–1870 годы, во время войны Тройственного альянса, когда Парагвай сражался против Аргентины, Бразилии и Уругвая. Окончательно истощила людские резервы долгая череда революций 1908, 1911 и 1922 годов. И когда правительство уже не могло сдерживать внутренние протесты (один из них закончился массовой бойней) из-за присутствия боливийской армии в регионе Чако, на войну в соседнюю страну пришлось отправлять даже подростков.
Один из тех пятнадцатилетних парней, Аугусто Роа Бастос, сохранил в памяти этот опыт и обрел достаточный литературный талант, чтобы рассказать о нем двадцать пять лет спустя. Роман «Сын человеческий» дает нам представление о том, как это было: боливийцы и парагвайцы убивали друг друга за кусок пустыни, тысячи и тысячи мужчин страдали от самой ужасной смерти – белой, той, что забивает пылью внутренности и иссушает организм, той, что превращает самого закаленного солдата в зомби, сходящего с ума от капли воды. И все ради пары миражей: водного пути в Атлантику и, возможно, нефтяных месторождений. А еще из-за неопределенности границ на так и не завершенном континенте и, прежде всего, из-за национализма, уязвленной чести двух стран, которые систематически терпели поражения во всех войнах, в которых участвовали. Три года войны оставили их разрушенными, обнищавшими, побитыми. В большей степени это коснулось Боливии, которая была вынуждена отступить, потерпев поражение, но также и Парагвая, который тоже оказался в руинах.
Обе страны, пережив тяжелую травму, с 1935 года начали процесс осмысления истории и поиска ошибок, из-за которых они оказались в таком плачевном состоянии.
Этот процесс начался в парагвайских тюрьмах. После окончания войны, до подписания международных договоров, многие боливийские офицеры все еще оставались на вражеской территории в качестве пленных. Брошенные на произвол судьбы, чувствовавшие, что политическая элита их оставила, с каждым днем они испытывали все больше разочарования, пока не пришли к национализму еще более радикальному, чем в 1932 году: к непреклонному желанию возродить Боливию и осудить традиционную элиту, втянувшую их в эту абсурдную войну. В этих смрадных тюрьмах они стали приносить клятвы. Объединившись в тайные общества «Смысл отечества» и «Маршал Сан-Мартин», они собрались свести счеты со старой политической системой, которая привела к поражению.
Неудивительно, что то же самое происходило и в Парагвае: простым гражданам и, что более важно, воевавшим солдатам необходимо было разобраться в причинах катастрофы и найти виновных. Проанализировав ближайшее прошлое, они пришли к тому же выводу: вина лежит на элите, правившей страной на протяжении последних шестидесяти пяти лет, с окончания войны Тройственного альянса.
Одновременно боливийцы утешали себя тем, что Чакская война была не просто поражением, а подтверждением того, что Боливия десятилетиями находилась в руках предателей. В 1884 году, после поражения в Тихоокеанской войне, элита пожертвовала выходом к морю, более чем 150 000 квадратных километров на Тихоокеанском побережье, которые теперь принадлежали Чили. А в 1903 году, как будто этого было мало, она уступила угрожавшей ей Бразилии территорию Акри. Потеря Чако была лишь еще одним звеном в этой цепи уступок, подтверждавшей, что за последние пятьдесят лет власти под знаменем либеральных идей и позитивизма олигархия так и не выковала важнейшего элемента страны, ее сути, ее жизненной силы: национального чувства.
Солдаты двух стран вернулись из окопов с убежденностью, что нация – это не институты и законы, а чувство, акт самоутверждения. Боливийцы хотели превратить поражение в победу. Пусть они потеряли Чако, но взамен приобрели нечто более ценное. Карлос Монтенегро, идеологический отец нового национализма, резюмировал эту мысль в одном предложении: «Там, где дух Боливии должен был погибнуть, он воспрял». Вот что они нашли в этой красной и смертоносной пустыне: новое представление о том, какой должна быть Боливия.
В том же ключе парагвайцы развязали в 1935 году еще одну войну, на этот раз внутреннюю и идеологическую, – войну против Конституции 1870 года, которая похоронила в XIX веке Парагвай доктора Франсии и Солано Лопеса, Карлоса Антонио и его сына Франсиско. Эти три диктатора, яростные националисты, не принимавшие никакого иностранного вмешательства, вершили судьбу страны с момента обретения ею независимости в 1811 году и до войны Тройственного альянса. Разгром Парагвая положил конец их господству и позволил разработать Конституцию 1870 года, которая демократизировала страну, открыла ее миру, создала либеральные институты и предоставила людям свободы, которых они никогда прежде не знали.
Но после Чакской войны военные начали ностальгировать по старым добрым временам парагвайского просвещенного деспотизма. Они помнили, как доктор Франсия подавил экономическую и интеллектуальную элиту, насадив государственный социализм и запретив на парагвайской земле книги. Ошибка заключалась в том, что он позволил элитам разрастись вновь и, что еще хуже, что к власти пришла Либеральная партия. Идеи ее были им чужды, и она была ответственна за худшие из грехов: ослабление армии и игнорирование боливийского проникновения в Чако.
Парагвайские интеллектуалы не замедлили занять сторону военных. Проведя исторический обзор, они подтвердили, что Парагвай действительно дал маху именно в 1870 году, когда элита позволила либеральному мышлению вмешиваться в парагвайские дела и развращать их. Все проблемы, включая войну в Чако, были результатом этих идей; Конституции, которая, по словам Хуана Сператти, одного из военных-националистов, сражавшихся в Чако, «своим индивидуализмом сломила парагвайца как члена коллектива. Для этих интеллектуалов война с Боливией была территориальным конфликтом, в котором была обретена земля, но не независимость. В этом и заключалась предстоящая задача в борьбе за освобождение, которую нужно было вести не против боливийцев, а против врага, расколовшего и ослабившего страну: навязанного либералами международного капиталистического режима.
Боливийцы пришли к схожим выводам. Они тоже решили разрушить известную в народе под названием «Роска» («Кольцо») старую систему союзов между традиционными политическими партиями и крупными оловянными баронами – Симоном Итурри Патиньо, Карлосом Виктором Арамайо и Маурисио Хохшильдом, – поскольку винили в поражении именно их, внутренних агентов, ставших союзниками иностранных экономических интересов, то есть буржуазию, правительство, либерализм. Смена системы была моральным требованием, долгом перед воевавшими.
Постепенно давление нарастало, и наконец в мае 1936 года Херман Буш и Давид Торо совершили военный переворот, положив начало периоду боливийского военного социализма. В коммюнике для прессы Торо утверждал, что переворот, помимо единодушной поддержки армии, вдохновлялся социализмом, «соответствующим новой идеологии страны». Более того, его цель была ясна: «Установить государственный социализм с помощью левых партий».
Боливийский военный переворот совпал с парагвайским. 16 февраля 1936 года полковник Рафаэль Франко, герой Чакской войны и председатель Национальной ассоциации бывших комбатантов, отстранил Либеральную партию от власти. Эти военные, называвшие себя социалистами и антиолигархами , вознамерились восстановить политический суверенитет и экономическую независимость Парагвая. Они объявили «антинациональными» все олигархии, продавшие национальное достояние и передавшие богатства страны международным плутократиям. Они тут же заявили о крахе индивидуалистического государства и о намерении создать новое государство, новое сознание, новую мораль и нового человека.
Образцом стала парагвайская диктатура XIX века. Достаточно вспомнить, что она собой представляла, чтобы содрогнуться.
При многолетней диктатуре доктора Франсии, продолжавшейся до его смерти в 1840 году, 98 % земли находилось в руках государства. Однородное и эгалитарное общество жило в полуказарменных условиях, бдительно следя за угрозами, исходившими от двух соседних южноамериканских держав. Все мужчины в возрасте от семнадцати до шестидесяти лет проходили военную службу и были готовы к бою. Не имевший контактов с внешним миром, прессы, печатного станка, иностранных или местных книг, в чем-то воспроизводивший жизнь иезуитских миссий или военных казарм, Парагвай стал уникальным латиноамериканским экспериментом. Никто не мог въехать в Парагвай или выехать из него, а вся почта проверялась и подвергалась цензуре. Всем, кто не подчинялся этим требованиям, гарантировалось место в отстроенных в джунглях ужасных концентрационных лагерях. Парагвай XIX века был либо раем, либо адом, в зависимости от степени националистического пыла и подозрительности к внешнему миру. Военные-националисты теперь видели в этом прошлом эпоху «политического суверенитета и экономической независимости […] полной эффективности», рай, соответствовавший парагвайскому национальному характеру и реальности, которые впоследствии были извращены парагвайскими либералами.
Военные провели земельную реформу и наделили государство полномочиями национализировать землю, шахты и ресурсы. Культура и образование стали наполняться националистическим содержанием. Чтились прошлое и традиции, постоянно поднимался вопрос о том, как оградить «новые поколения от любых идеологических извращений, способных придать авторитет чужеземным режимам, несовместимым с нашими этническими, социальными и экономическими условиями».
Этот удушливый патриотизм, питавший иллюзии насчет изоляционизма и возвращения к эгалитарному устройству под охраной всемогущего государства, было очень трудно отличить от европейского тоталитаризма. Что касается боливийских военных, с ними было все то же самое. Они изгнали из правительства политические партии и ввели меры, копировавшие меры Муссолини. Боливия стала первой, еще раньше Мексики, латиноамериканской страной, национализировавшей свои нефтяные ресурсы.
Карлос Гранес,
Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века