Susanna Birgersson: Когда DN была полицией мыслей

Книга Юхана Лундберга о Dagens Nyheter — это также история о шведском коридоре мнений. Для того, кто сам был его частью, чтение местами становится болезненным.

С волнением я открываю книгу литературоведа Юхана Лундберга «Национальный эталон: Радикализм и повестка дня в Dagens Nyheter с 1964 года до наших дней» (Timbro, 2026). Это, как следует из названия, описание идеологических парадигм, определяющих освещение событий и формирование общественного мнения в DN на протяжении 60 лет. Но одновременно это и рассказ о Швеции, о возникновении нездоровой атмосферы общественной дискуссии, больше напоминающей испанскую инквизицию, чем свободную и просторную площадь для обмена мнениями.

Книга начинается с противостояния главного редактора Херберта Тингстена и его преемника Олофа Лагеркранца. Именно тогда, можно сказать, и рождается радикализм. Смена редактора ознаменовала переход от защиты свободного мира к социалистической критике либеральных демократий. Начиная с 1960-х годов критика всё чаще обращается внутрь, а Запад начинает описываться как патриархальная, капиталистическая, колониалистская и в своей основе репрессивная конструкция.

Когда рушится железный занавес, релятивизация коммунистических диктатур, происходившая в прошлые десятилетия, больше не выглядит уместной, и Dagens Nyheter, так сказать, переворачивает страницу — но без особого самоанализа, из-за чего радикализм продолжает жить в стенах редакции.

Лундберг подробно разбирает, как новостная редакция газеты нередко отдвигала на второй план такие журналистские идеалы, как беспристрастность и нейтральность, просеивая темы и ракурсы через толстый идеологический фильтр при поддержке отдела культуры и редакционных колонок.

Среди детально рассматриваемых событий — освещение кампании, позже оказавшейся фальшивой, документалиста Геллерта Тамаша и его собственные публикации в DN о апатичных детях-беженцах — начиная с 2006 года и в течение нескольких последующих лет; разоблачение переписи цыган в Сконе (2013), массовые нападения в Кельне в новогоднюю ночь 2015 года и последовавшие аналитические материалы, где утверждалось, что нападавших объединяла не этническая принадлежность или культура, а то, что они были мужчинами, и что примерно с тем же самым сталкиваются все женщины постоянно. Описываются перипетии вокруг похожих и странно замолчанных событий на музыкальном фестивале в Стокгольме в августе 2015 года, а также освещение терактов в Швеции и Европе в 2010-х годах — вместе с неизменными призывами не впадать в панику.

Разумеется, большое место отведено миграционному кризису. В те осенние месяцы 2015 года газета наполовину превратилась в агитационное издание, наполовину — в сборник трогательных историй с неизменно счастливым концом. Всех, кто ставил под вопрос шведскую политику в отношении шедших через Европу потоков мигрантов, или указывал на негативное влияние иммиграции на общество, подвергали очернению и подозрениям.

Ещё один раздел посвящён тому, как в последние годы газета освещала войну, начавшуюся после резни 7 октября 2023 года. Нам напоминают, как руководитель отдела культуры газеты быстро сделал нарратив пропалестинского движения своим собственным. Так, комментируя высказывание Маши Гессен, сравнившей Варшавское гетто с ситуацией в Газе, он написал: «Проблема [...] не в том, что сходства настолько велики, а в том, что различия слишком малы». В то же время корреспондент DN на Ближнем Востоке раз за разом без малейших возражений позволял своим собеседникам утверждать, что Израиль занимается геноцидом.

Для журналиста чтение подобной современной истории СМИ, безусловно, увлекательно. Я ведь помню большинство деталей. Но это не просто увлекательно, это еще и неприятно. Я понимаю, что в книге могут быть упомянуты и мои собственные тексты. В период с 2012 по 2014 год я писала редакционные колонки DN и поначалу принадлежала к тем, кто не признавал наличия какого-либо противоречия между крупномасштабной иммиграцией и развитым государством всеобщего благосостояния, и тем более между шведской культурой и культурами иммигрантов; расизм мне казался единственной реальной угрозой, а «Шведские демократы» — самым опасным врагом.

В одной из глав Лундберг описывает ажиотаж 2013 года вокруг так называемого проекта Reva — совместной инициативы полиции и Миграционной службы по выдворению лиц, в отношении которых были вынесены решения о депортации. В стокгольмском метро стали проверять документы у иностранцев, и многие сделали вывод, что полиция теперь стоит у турникетов и занимается расовым профилированием.

Я помню написанную мною редакционную статью, и да, она цитируется в книге Лундберга как один из многих материалов, осуждавших работу полиции на максимальных тонах.

Заголовок гласил: «Прекратите охоту на прячущихся». Отдел культуры вытащил карту Эйхмана (именно так). А [драматург] Юнас Хассен Кемири написал статью «Дорогая Беатрис», в которой призывал тогдашнего министра юстиции Швеции попытаться поставить себя на место человека с коричневой кожей, который из-за этого рискует подвергнуться полицейской проверке. Резонанс был огромным.

Медиашторм привел к тому, что проверки и выдворения застопорились — а теневое общество стало разрастаться все сильнее. Невыносимо читать следующие строки в книге Лундберга: «Если бы внутренний контроль продолжался, исламистский террорист Рахмат Акилов не находился бы в Швеции 7 апреля 2017 года. То, что контроль не работал, в значительной степени было следствием общественного мнения, из-за которого люди без документов остались без внимания — и в долгосрочной перспективе в обществе смогли сформироваться сегменты, где официальное правосудие перестало существовать».

В течение следующего года, когда объемы притока беженцев росли все быстрее, я начала подвергать сомнению собственный радикализм. Я переехала в Данию и поняла, что желание защитить сплоченность, безопасность, благосостояние и культурное своеобразие собственной страны является абсолютно легитимной политической целью.

Вскоре я получила работу в отделе редукционных статей этой газеты [GP] и на себе ощутила, каково это — быть объектом инквизиции, а не сидеть в кресле судьи. Прежде всего я видела изблизи как тогдашняя руководительница редакции передовых статей Алиса Теодореску подвергалась совершенно безумной травле — отчасти организованной именно DN — за дерзость поставить под вопрос безграничную миграционную политику и мягкотелую интеграционную политику.

С момента миграционного кризиса прошло десятилетие, и его последствия для общества стали очевидны. Dagens Nyheter превратилась в одну газету среди многих других. Несмотря на то что её представление о собственной значимости по-прежнему грандиозно, её роль инквизиции закончилась, и те, кого теперь «приводят на суд», всё чаще лишь пожимают плечами.

Но как получилось, что всё стало именно так? Как могло шведское общественное пространство так долго оставаться настолько лживым, настолько по-детски односторонним, настолько запретительным, настолько неинтеллектуальным и настолько стигматизирующим по отношению к немногим, кто осмеливался думать иначе?

Одно из объяснений заключается в том, что Швеция — маленькая страна. Элита невелика, и все хотят сохранять хорошие отношения друг с другом. Да и заработок зависит от того, чтобы не задеть какое-нибудь влиятельное лицо. Но этого не все. Наши соседи ещё меньше, однако ничего похожего на столь герметичный коридор мнений у них не возникло.

Одной из причин может быть явление, о котором пишет Катарина Барлинг в книге «Самая протестантская страна в мире» (Bokförlaget Stolpe, 2024): церковный контроль за тем, правильно ли люди верят, — не просто правильно ли они живут, но действительно ли правильно верят, — с секуляризацией сменился общественным давлением, заставляющим людей исповедовать господствующую систему ценностей.

Думаю, важно и то, что у нас нет коллективной памяти о том, насколько всё может стать плохо. Не было никого, кто мог бы рассказать о том, что происходит, когда Швеция оказывается неспособна защитить себя. Мы «травмированы миром». В Финляндии, как и в Норвегии и Дании, послевоенное общество формировалось под сильным воздействием памяти о войне и оккупации.

В Швеции вместо этого возникло ощущение, что ничего по-настоящему опасного с нами произойти не может. Падение Берлинской стены лишь подтвердило это ощущение. И ничто не способно повредить нашей культуре — если она у нас вообще есть. Наша система социального обеспечения, построенная во второй половине XX века, конечно же, способна прокормить сколько угодно людей, обеспечить их всем необходимым и превратить в успешно функционирующих шведов.

За последнее десятилетие всё больше людей стали понимать, что общество действительно может разрушиться, что безопасность может быть разбита вдребезги и что мы должны уметь себя защищать. Когда это понимание укореняется, полиция мнений теряет часть своей власти. Становится допустимо задавать вопросы, рассуждать о причинах и последствиях, предполагать, к чему могут привести зарождающиеся тенденции.

Но мы должны постоянно следить и за меньшими коридорами допустимых мнений, проходящими через наше общество. Может ли ученый-гуманитарий открыто придерживаться национал-консервативных взглядов, работая на среднестатистической кафедре общественных наук в Швеции? Может ли священник Шведской церкви придерживаться традиционного христианского представления о браке? Можно ли указывать на проблемы, возникающие, когда молодые мужчины и женщины вместе проходят военную службу? Можно ли обсуждать российский нарратив о причинах войны на Украине, не получив клеймо «пятой колонны»?

Одно лишь то, что DN утратила своё положение общенационального арбитра допустимых мнений, ещё не делает нас невосприимчивыми к туннельному мышлению и стадному поведению.

https://www.gp.se/ledare/nar-dn-var-sveriges-asiktspolis.ddd12a57-d759-4742-91b0-930b54282a4f