Леопольдо Лугонес — поэт и гражданин
Леопольдо Лугонес … хотел найти оригинальный рио-платский язык, и на этом пути он стал опасаться заразиться чем-то иностранным. Всего одно решающее событие превратило его дружелюбный национализм в непримиримое отрицание всего иностранного.
В 1919 году в Буэнос-Айресе начались забастовки и столкновения между полицией и рабочими, которые закончились убийством сотен людей. Эти страшные уличные побоища, окрещенные Трагической неделей, завершились первым погромом в истории Латинской Америки: преднамеренным нападением на еврейский квартал Онсе под руководством Аргентинской патриотической лиги.
Такая страна иммигрантов, как Аргентина, пришла в ужас, увидев в зеркале свое многоэтничное и мультикультурное лицо. Очевидным симптомом этого стало ожесточение Лугонеса. Если в «Одах веку» он приветствовал иностранцев и называл Аргентину «открытым домом», то десятилетие спустя относился к иммигрантам враждебно, тем более если они были заражены большевистской идеологией и анархическими настроениями.
Уже в 1923 году он перешел все границы и стал делать откровенно фашистские заявления. В серии «патриотических лекций», прочитанных в театре «Колисео» в Буэнос-Айресе, он осудил избирательную систему, к которой допускались массы иммигрантов, отравленных враждебной идеологией. Аргентина превратилась в «человеческую свалку и международную богадельню», говорил он. Французы, англичане и итальянцы могли рассчитывать на его симпатию, пояснял он, но другую, менее почетную иммиграцию, превращавшую аргентинцев в «низшую общность, подлый люд», он призывал взять под контроль.
Отцам отечества удалось установить великое национальное согласие, на которое теперь нападают недовольные агенты международного коммунизма. Его ненависть не ограничивалась коммунистами и анархистами, она была направлена и на группу, которая, по его мнению, стояла за этими подрывными идеями, – на евреев.
В выступлениях он призывал молодых людей любить родину до мистицизма и уважать ее до благоговения. «Свежие души, как аргентинские флаги, развевающиеся на щедром ветру утром перед боем», – обращался он к ним, призывая к самопожертвованию. Любую попытку нарушить функционирование государства Лугонес расценивал как государственную измену, что было равносильно криминализации социального протеста и введению цензуры на выражающие несогласие средства массовой информации.
К избирательному праву и практике выборов он относился с презрением, как к самому удобному для внутренних врагов способу навязать непатриотичные программы. Гражданское общество, конечно, должно было проявлять солидарность, но не с простонародным сбродом, а с армией – элитой, задача которой состоит в том, чтобы остановить усиление внутреннего врага. Гражданское общество также должно было образовать добровольные народные дружины для охраны порядка и социальной гигиены.
Лугонес презирал социальные изменения, за которые выступала молодежь. Университет под управлением восемнадцатилетних юнцов, охваченных избирательной лихорадкой, казался ему нонсенсом, идеальным способом усугубить демагогию. Этот демократический ритуал, по его словам, «эксплуатирует страсти, как проститутка, делая своей естественной клиентурой подростков и чернь».
Лугонес … верил в аристократию военных. В 1924 году диктатор Аугусто Бернардино Легия пригласили его в Лиму на празднование столетия битвы при Аякучо, и поэт воспользовался этим случаем, чтобы произнести самую мрачную из своих речей – «Час меча». Он выступил против пацифизма, оправдал армию как последнюю иерархическую организацию, способную защитить «высшую жизнь, которая есть красота, надежда и сила», и призвал к вооруженному и жесткому порядку, который изгонит либертарную анархию демократии.
Час меча наконец настал в 1930 году, когда генерал Хосе Феликс Урибуру решил положить внезапный и преждевременный конец правительству Иполито Иригойена. Это был первый аргентинский переворот XX столетия, который потряс и уничтожил либеральные и демократические традиции. Лугонес, как крестный отец и интеллектуальный вдохновитель путчистов, написал революционную прокламацию, которая объясняла и легитимировала вмешательство военных.
Самый образованный из аргентинцев, изобретатель, по словам Борхеса, всех метафор, легитимировал путь авторитарного варварства.
Карлос Гранес
Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века
Carlos Granés
Delirio americano. Una historia cultural y política de América Latina
Comments (7)
ChatGPT
Леопольдо Лугонес (Leopoldo Lugones, 1874–1938) — одна из центральных фигур аргентинской и вообще латиноамериканской литературы рубежа XIX–XX веков.
Он был не только поэтом, но и прозаиком, эссеистом, журналистом и интеллектуалом. Особенно важен его вклад в модернизм (modernismo) — литературное движение, которое обновило испаноязычную поэзию, прежде всего под влиянием Рубена Дарио.
У Лугонеса довольно необычная литературная эволюция. В ранних стихах он экспериментировал с символизмом, декадансом, эротической и мистической образностью. Позднее его поэзия становится более классической, интеллектуальной и национальной по тематике.
Из наиболее известных произведений:
Особенно интересен «Lunario sentimental». Лугонес фактически демонстрирует, что поэзия может быть одновременно высокой и пародийной: он играет с романтическими клише, научной лексикой, гротеском и неожиданными рифмами. В этом отношении его иногда рассматривают как одного из предшественников авангардной поэзии XX века.
«Силы странные»
А вот если вас интересует не только поэзия, я бы очень рекомендовал Las fuerzas extrañas (1906).
Это сборник фантастических рассказов, и он чрезвычайно интересен как предшественник Борхеса, Кортасара и вообще аргентинской интеллектуальной фантастики.
Лугонеса интересует не просто «страшное». Его герои сталкиваются с необъяснимыми законами реальности — научными, оккультными, космическими. Наука у него постоянно соприкасается с мистикой.
В этом отношении он гораздо ближе к современной фантастике, чем может показаться по дате публикации.
Так есть же рио-де-ля-платский испанский уже, что он изобретать собрался?
Он его и изобрел, так же как Карамзин, Пушкин, Жуковский изобрели русский, Шолом-алейхем — идиш, и вероятно, какие-нибудь письменики — украинский
Хм, не нахожу подтверждений. Многие современные языки, да, были основаны так называемыми поэтами-основателями — там, Байроным или Пушкиным. Что они делали — брали какой-то свой диалект, условно диалект, которым общалась их соответствующая Арина Родионовна, и писали на нём популярных стихов, которые тиражировали печатным прессом и в результате оказывали влияние на язык людей на всей территории распространения. То есть, из континуума плавно отличающихся друг от друга языков формировали более унифицированный национально-государственный язык. А что rioplatense? Это как раз пример эмерджентного языка/диалекта, у которого и собственных разновидностей достаточно, и в той же Аргентине не везде он (хотя, например, заходит в Уругвай). А вот испанский изобрели, на основе кастильского. Этим поэтом был Мусоллини. Возможно, Лугонес хотел стать таким поэтом-основателем, но не получилось — наверное, не хватило популярности: современники не проявили достаточной чуткости, не прислушались. Это предположение.
Ну и ещё, что сын был начальником тайной полиции при военной диктатуре, изобретателем пыток, а внучка левой активисткой, пропавшей при очередной военной диктатуре
Жизнь замечательных людей